Мы говорим то, о чём молчат другие Мы говорим то, что вы хотите слышать Мы говорим то, что вы должны знать

Ничего лишнего


Записки подопечного: «Показательная эвтаназия»

11.02.2015 12:59:29

…Иван Антонович лишился ещё одной преграды к осуществлению своего безумного решения – покончить жизнь самоубийством, продолжал всем помогать, ничего ни ел, и пил только воду. Так закончился первый день его пребывания в нашей комнате и шестой день голодания…

Продолжение

Автор: подопечный Днепропетровского гериатрического пансионата Олег Головко.

Утром, во вторник, 1 августа, к Ивану Антоновичу Гн-к. пришли знакомые старушки, с которыми он жил на блоке Б. Они пытались его вразумить, одуматься, не брать грех на душу. Иван Антонович втягивался в разговор, вспоминал прошлое, даже шутил. Глядя на него со стороны нельзя было и подумать о чём-то страшном. Только темные круги под его заметно впавшими глазами смотрелись как-то не естественно, на здоровом, слегка розоватом, гладком, без морщин лице.

Подруги принесли ему воду, обнаружив в ней сахар он вернул бутылку, обиделся, замолчал, лёг, и отвернулся к стене. Те, вздыхая, и качая головами, ничего не добившись, ушли. Санитарки продолжали каждый раз ставить еду перед ним на столик, но он не обращал на это внимания, и не прикасался к ней. Из медперсонала к нему никто не подходил, кроме одной молоденькой медсестры, недавно здесь работавшей, и ещё не привыкшей к такому отношению к людям. Она старалась отвлечь старика, проверяла пульс (ей он доверял, вот за это бы и зацепиться, и вытянуть его из ловушки, в которую он сам себя загнал),  носила ему воду, и всё время плакала. Другие к нему не подходили, «он сам решил свою судьбу, это его право», говорили они, забывая о своих непосредственных обязанностях – следить за здоровьем подопечных, контролировать его состояние, и малейших изменениях докладывать врачу.

Ивана Антоновича побрили, подстригли под машинку, сводили в баню, он стал похож на подростка-призывника. Только седой ёжик состриженных волос напоминал о почтенном возрасте. Этот и следующий день прошли одинаково: он гулял по коридору, сидя на кровати долго смотрел в окно, на балкон не выходил, тщательно следил за собой, утром и вечером чистил зубы, в течении дня несколько раз умывался и обтирал тело водой под краном. В редких беседах был адекватен.

Но уже в четверг, третьего августа, у него появились сложности в общении с окружающими его людьми, он не узнавал приходивших навестить его друзей, путался в простых разговорах, но детально перечислял вещи которые просил принести, указывая их точное место расположения в комнате, и вёл правильный учёт своих денег, посылая знакомых в киоск покупать воду.

Он заметно ослаб, с кровати вставал помогая себе руками. Передвигался медленно. Иногда хватался руками за голову, и говорил, что у него кружится голова. Лицо его стало землистого цвета, черты заострились. Я к этому времени уже знал, что звонить в милицию, и сообщать об угрозе человеческой жизни, бесполезно, там реагируют только на звонки сотрудников пансионата, подопечные для них – придурки.

Четвёртого августа я уже понял, что должен пройти испытание смертельной пыткой, ни больше, ни меньше. Расположение моей кровати, невозможность повернуть голову в сторону (из-за больной шеи), делали меня постоянным зрителем, этой показательной эвтаназии, запрещённой законом Украины. Только закрыв глаза я ненадолго избавлялся от душевной пытки, и когда садился за еду, тогда я ещё мог подниматься.

Кроме меня, что происходит в комнате, понимал ещё один человек, двое других даже не догадывались. Пятого и шестого августа Иван Антонович уже не ориентировался во времени, не узнавал приходящих к нему знакомых, с трудом, шатаясь,  доходил до туалета, по маленькой нужде. Ему начали надевать памперс. Появились трудности с питьём, бутылку он поднять уже не мог, а санитарки в комнате бывают редко. Единственный  кто мог помочь, сосед В. Е-ко, передвигающийся на коляске, не всегда был в состоянии вовремя подъехать, отзывчивый, но очень медленный, больной человек. Знакомые старушки приходили его поить, но от переживаний у них обострялись болезни, поднималось давление, им в таком состоянии было тяжело проходить большое расстояние между корпусами. Они приходили всё реже, и всё чаще из их уст в адрес врачей звучало жестокое – фашисты, когда так говорят люди прошедшие концлагеря то… 

Демонстративное, наглое пренебрежение человеческой жизнью, чувство безнаказанности, – характерные черты фашизма, именно так вели себя «опекуны». Даже не поместили несчастного в отдельную комнату, что бы скрыть это позорное зрелище, которое в течение двух недель наблюдало по моим подсчётам человек сорок, – пять смен санитарок, медсестёр, посетители (всё это время дверь в комнату была открытой), друзья старика.

И никто не возмутился, не сообщил в прокуратуру, милицию, даже не все вздыхали и ахали. Я заметил у сотрудников пансионата магнетическую способность внушать наивным посетителям, что всё то, что они делают, и что не вписывается ни в рамки здравого смысла, ни в рамки закона, – явление нормальное, и привычное. «У нас так принято», отвечают они родственникам на вопрос, почему подопечных моют общими мочалками и мылом, замоченными в хлорном растворе, и те с этим соглашаются. Ну не хочет старик жить, пускай умирает, вот если бы водку пил, тогда нельзя, запрещено режимом, а всякие там европейские конфекции, с их правами на жизнь, и медицинское обслуживание, это там, у них в Европе, а у нас, «у Придніпровську», так положено.

И все этому верят. А я нет, и мне тоже всё равно, как там у них в Европе, они у себя сами как-нибудь разберутся, мне не нравится, что нашими чиновниками грубо нарушаются основные  положения Конституции  Украины, а правоохранительные органы на это никак не реагируют. То, что происходит в таких заведениях (а это лучший в Украине), вообще никого не интересует.

В эпоху исчезающего  христианства, в которой мы имеем несчастье проживать, никакие законы, никакие конфекции (?), декларации защищающие гражданские права и свободы человека не действуют, в «оскотинившимся мире» они просто никому уже не нужны.

Седьмого августа, понедельник, был последним днём, когда Иван Антонович поднимался и садился на кровать, он бредил, на шум больше не реагировал, тяжело дышал, и хрипел, когда хотел пить. Он лежал в одних чёрных, сатиновых  трусах на сильном сквозняке возле самой двери (закрыть дверь было невозможно, три человека оправлялись под себя), было видно, что у него начинается жар. В этот же день его последний раз посетили друзья. Не выдержав душевного потрясения, больше не приходили. Врачи тоже не появились, хотя расписка, которую Иван Антонович подписал, находясь в здравом уме, способный отвечать за свои поступки, к этому времени потеряла свою юридическую силу, в результате длительного голодания у него появились стойкие психические изменения, что в свою очередь привело к полной утрате умственной дееспособности.

Его жизни угрожала смертельная опасность и врачи обязаны были отправить его в таком состоянии в реанимационное отделение ближайшей больницы. Но никто из них не пришёл, даже директор имеющий медицинское образование, не проявил никакого внимания к происходящему, изготовлял в это время в подсобных мастерских пчелиные улики для собственного хозяйства.       

8, 9,10 и 11 августа Иван Антонович провёл не поднимаясь с кровати, у него была высокая температура, дыхание затруднено, из груди исходили тяжёлые хрипы, некоторые санитарки поили его водой, другие боясь, что он захлебнётся, только смачивали ему губы, медсёстры к нему не подходили.

В знаменитом музее восковых фигур, во Франции, в подвальном помещении воспроизводят средневековые пытки, за особую плату, многие не выдерживают, уходят. Мне уйти было некуда, но я выдержал, а вот у моего соседа Василия, вскоре после пережитого случился инсульт.

Сорокоградусная жара, рёв музыки, тяжёлый воздух испражнений, смешавшийся с запахом умирающего человеческого тела, – всё это не вызывало такого отвращения, как поведение врачей, проходящих мимо по коридору, и ни разу так, и не заглянувших в нашу комнату.                     

В ночь с 11-го на 12-е августа, 2010-го года у Ивана Антоновича исчезли внешние признаки дыхания. Пришли санитарки, криком позвали медсестру – «дед коньки отбросил». Та накрыла несчастного простынею и вызвала психохроников, чтобы отвезти его в морг. Я заметил ей, что у Ивана Антоновича не было предсмертных конвульсий, и он может находиться в глубокой коме. Это может и должен установить только врач и для этого нужно вызвать «скорую помощь». Она ответила, что у них свои правила, не вызвала она, и милицию. И Ивана Антовича увезли в морг.

Сразу после этого, в коридоре раздался пьяный крик, это рецидивист С-в, тридцать лет отсидевший в тюрьме, в том числе и за умышленное убийство, в очередной раз изливал свою загубленную душу, на этот раз девяностолетнему астматику Б-ну, который спрятался от него в холле, на диване: «Не убивал я его! Понимаешь? Ну не убивал! Падлой буду!, – я его только ударил, а он сам умер, уже потом, в больнице, ему врачи не помогли, и им за это ничего не было, так за что же я сидел?!».

Иван Антонович тоже умер сам. В больнице. И ему тоже врачи не помогли, и им за это ничего не было.

Во время Нюренберского процесса нацистские преступники в качестве оправдания за свои зверства, как пример гуманного отношения к заключённым, приводили тот факт, что каждая смерть фиксировалась врачом, и им же устанавливалась причина смерти, о чём делалась соответствующая документальная запись в специально предназначенный для таких целей журнал. В связи с этим возникает несколько естественных вопросов – какова причина смерти И.А. Гнатика? Кто её установил? Была эта смерть естественной или нет (?), существует ли об этом соответствующая документальная запись? И где он умер (?) – в палате 46, в морге пансионата, или по дороге в морг?

В правовом государстве на эти вопросы ответ получить несложно. Когда я обратился с ними в областную прокуратуру, почти через год (сам писать не могу, помочь было некому – все боятся, пока не нашёлся смелый человек), то ответа не получил.

Зато, после этого ко мне пришли врачи, во главе с новым главным врачом – женщиной строгой, принципиально односторонней, и несправедливой. Они кричали на меня, топали при этом ногами и махали на меня руками. Затем сказали, что это было «психологическое обследование» и что на этот раз они признают меня психически нормальным, но в следующий раз отправят «на дурдом», где меня, по словам психиатра, «заколют» так, что писать после этого я уже никогда не смогу.

Через некоторое время уличённая подопечными в вымогательстве взяток, она была уволена с работы.

1950

Ошибка в тексте? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить о ней редакции.
Загрузка...

Сообщить об ошибке

Пожалуйста, используйте эту форму для коррекции ошибок.
Если вы хотите связаться с нами по другому вопросу — напишите нам.