Мы говорим то, о чём молчат другие Мы говорим то, что вы хотите слышать Мы говорим то, что вы должны знать

Ничего лишнего


Записки подопечного: приезд в Днепропетровский гериатрический пансионат

22.07.2015 17:11:08

Этот материал – продолжение «Записок подопечного» Олега Головко. О нелегкой жизни самого автора, которого практически с самого рождения начались проблемы со здоровьем… 

В том же году районная экспертная комиссия установила мне 2-ю группу инвалидности и у меня появились небольшие деньги на питание.

Пенсия была маленькая, но мне этого хватало. Одежда мне была не нужна, обходился старой. Большую помощь оказывал местный отдел соцзащиты, выдававший мне бесплатные  путёвки в лучшие санатории страны, и городской отдел здравоохранения, направлявший меня каждый год в областную физиотерапевтическую больницу «Солёный лиман». Если учесть то, что в это же время, точно такое внимание оказывалось моему отцу, который в 62 года стал инвалидом 1-й группы (коксартроз 4-й степени), то тяжёлые 90-е годы наша семья, состоящая из трёх пенсионеров, пережила относительно безбедно, к тому же мама немного подрабатывала.

В дальнейшем, состояние моё только ухудшалось,  облегчение, которое наступало после поездок в санаторий, было непродолжительным. Трофические язвы на ногах стали очень большими и постоянно сочились. Сильно воспалились паховые лимфоузлы, небольшая температура тела иногда поднималась до 39 градусов. Причину такого состояния, несмотря на все обследования, установить не удалось. Аллергия на антибиотики не давала возможность снять воспаление и от поездок в санаторий пришлось отказаться.

Так продолжалось почти семь лет. Температура, низкий гемоглобин из-за ран и аллергия извели меня.

Многочисленные консилиумы ставили разные диагнозы, это меня запутало. Мама повезла мои снимки в Киевский НИИ нейрогирургии, там по ним поставили диагноз – болезнь Арнольда-Кюари и сказали, что нужно делать операцию, после чего, я буду легко и расслабленно ходить. Документ с записью об этом я потерял при переезде в пансионат. Эти же врачи предложили выбрать место лечения – Киев, или Днепропетровск, где врачи точно такой же квалификации. Я обратился к ним.

Они  мне сказали, что такой болезни у меня не видят, используя для определения диагноза те же самые снимки. После  этого я вообще не знал, как быть. За это время мне установили 1-ю группу инвалидности, подтверждали её каждый раз новые комиссии, и каждый раз в новом составе.

В 2009-м году я уже не мог элементарно себя обслужить и райсобез, с моего согласия, направил меня в Днеропетровский гериатрический пансионат на постоянное место жительство.

14 сентября 2009 года я оказался в Днепропетровском гериатрическом пансионате. С этого момента закончилось моё затянувшееся, пятидесятилетнее детство и началась взрослая, самостоятельная, жизнь. Под опекой демократического государства, исповедующего европейские ценности. Резкая смена обстановки после относительного материального благополучия и покоя (проживание двух тяжелобольных, в одной квартире, за которыми ухаживает одна пожилая женщина – жена и мать, создаёт определённую специфическую обстановку, напряжение в которой, впрочем, всегда сглаживается семейной солидарностью, и, в конце концов, взаимной уступчивостью), к которой я психологически был готов, превзошла мои самые пессимистические ожидания.

С первого дня моего пребывания в пансионате, моя психика подверглась агрессивной атаке непривычного и неожидаемого  для меня окружения. Я оказался в плотном контакте среди людей имеющих различные отклонения в психике, начиная от врождённых, генетических аномалий до приобретенного с возрастом старческого слабоумия, и уголовников, среди которых много рецидивистов, после длительных отсидок страдающих стойкими отклонениями в психике и алкоголизмом.

К этому нужно добавить и недоброжелательное отношение ко мне большей части санитарок, которые привыкли за долгие годы бесконтрольно и безнаказанно делать всё так, как им хочется. Единственный человек в палате из пяти, кто знал название города, время года и дату (остальные  не только не знали где они находятся, но и, не могли ответить, как их зовут), я вызывал у них раздражение. А мои естественные для нормального человека вопросы по тому или иному поводу (чаще всего, это касалось правовых полномочий их деятельности, которая в отдельных случаях носила откровенно криминальный характер: присваивание чужих пенсий, воровство, вымогательство денег, под видом заёма, мошенничество) приводило их  сначала в тихий ужас, который перерастал потом в разъярённое бешенство.

Их отношение ко мне напоминало тотальный прессинг. Засекалось время моего пребывания в ванной комнате. Меня отвозили туда на коляске, удобно расположив вокруг себя вещи. Я сам мылся. Это занимало времени  больше, чем у других. Это злило санитарок, которые привыкли намыливать больных и обмывать водой, не производя при этом трущих движений, из-за  чего я вынужден был отказаться от их помощи.

Меня  «прописывали», как могли – выталкивали мокрого, вместе с коляской из ванной  в коридор,  (один раз я просидел в коридоре, на пронизывающем сквозняке минут двадцать, накрытый только одной тонкой простынею, пока одна санитарка не отвезла меня в комнату, где тщательно вытерла и одела, но быть свидетелем побоялась), почти два месяца не возили в баню, а вместе со мной и моих соседей, стариков, находя для этого самые глупые поводы и т. д.

Я сам справлялся бытом, сидя на кровати. Хотя, делал всё долго и до последнего ходил в туалет, с большим трудом преодолевая небольшое расстояние. Когда же я уже не мог вставать и начал пользоваться уткой, бригадир этажа (старшая санитарка) начала орать на меня топая ногами и размахивая руками, заставляя меня делать то, что я не мог сделать просто физически. Сначала я считал свою болезнь недоразумением, затем бедой. Здесь меня убеждают, что это преступление и что я сильно разбалованный. Меня действительно разбаловали. Сначала педагоги специализированного интерната, которым я, соответственно в возрасту, отвечал неблагодарностью, потом врачи местной поликлиники, регулярно проводившие на дому различные консультации, обследования, и анализы. Такое же отношение было и к моему отцу. Ну и особенно разбаловали меня врачи областной больницы им. Мечникова – ординаторы, зав. отделений, профессора клинических кафедр, неоднократно консультирующих меня. Когда я не мог самостоятельно добраться в больницу, осмотреть язвы на моих ногах и проконсультировать, приехал на дом, в далёкий заводской район, ведущий хирург области, после работы, поздним вечером, на своей машине. Вёл себя так, что я даже не осмелился предложить возместить его расходы на бензин. Все дорогостоящие обследования проводились бесплатно, – хотели помочь, но, к сожалению, установить точный диагноз, позволяющий определить эффективное лечение, не удалось. Однако, я очень благодарен и признателен им всем за отзывчивость и внимание, оказанные тогда мне.

Здесь же моим здоровьем никто не занимался, врачи всё время повторяли, что это «не лечебное заведение». Когда же длительное пребывание в одной комнате с психически нездоровыми людьми стало серьёзно сказываться на моём здоровье – хроническая бессонница сделала меня раздражительным. У меня стало сильно подниматься артериальное давление, чего раньше со мной никогда не случалось, и террор санитарок достиг своего апогея – постоянные грубость, хамство, унижение человеческого достоинства, высмеивание моих физических недостатков. Моё пребывание в пансионате стало невыносимым.

В сентябре 2010-го года, ровно через год моего пребывания в пансионате, я написал заявление на имя директора, в котором просил определить мою судьбу, вне стен этого заведения. Меня убедили, что лучшим выходом для меня будет проживание в отдельной комнате, в которую меня и поселили.

А вначале ноября отправили в городскую неврологическую больницу, на реабилитацию. Отправляя меня в больницу, меня заверили, что моё пребывание и лечение там будут бесплатными. Однако оплатить дорогостоящие лечение, назначенное мне в больнице отказались. К тому же, по ошибке или согласно квалификации, врачи пансионата согласовали для меня место, не в спинальном отделении, где есть все условия для лечения больных с заболеванием подобному моему, и где есть большие, удобные кровати, что для меня является основным условием, а почему-то в отделении сосудистой патологии.

Перевозили меня в больницу в кузове грузовой «Газели», сидя на полу, в неудобном положении, в окружении двух мощных психохронников, которые сжали меня с двух сторон и не давали мне не только выбрать удобное положение, но даже пошевелиться. Сильные боли, вызванные неудобным положением и применяемой ко мне силой двух неадекватных людей, которые никак не реагировали на мои просьбы отпустить меня, усугублялись сильной, продолжительной, в течение часа, тряской. К тому же, шофёр и медсестра всю дорогу курили и я задыхался от табачного дыма. Находясь в шоковом состоянии, я попросил медсестру, сидящую в кабине, остановиться и дать мне возможность переползти в кабину, где было одно свободное место, но она даже не ответила мне.

Увидев перед самой поездкой в каких условиях она будет проходить, я попросил посадить меня в кабину или отправить на такси. За мой счёт. Тогда главврач приказал психохронникам силой затащить меня в кузов машины, куда они меня, грубо затолкали. А то, какую боль и какие унижения я при этом испытывал,  никого не интересовало.

В больницу я прибыл в разбитом состоянии, без больших денег. Были только на питание, и на обратный проезд в такси, перевестись в спинальное отделение, чтобы достав денег пройти там курс лечения, было невозможно – места в таких заведениях согласовываются заранее.

Находиться в больнице долго я не мог и позвонил директору. Тот прислал за мной легковую машину и меня отвезли в пансионат. Через несколько дней после приезда, пересаживаясь с кровати на коляску, я почувствовал резкую, сильную боль в области шеи, отдающую в голову и грудь. Мне стало тяжело дышать, голова опрокинулась назад. Туловище выгнулось, меня припечатало к кровати, все попытки встать, заканчивались падением.

С тех пор я лежу вот уже три года. Первое время ещё мог лежать на боку и на высоких подушках. Сейчас только на спине. Я никогда не искал причин своих неудач и несчастий на стороне. Всегда искал и находил их только в себе самом. Но хорошо понимаю и нисколько в том не сомневаюсь, что, и причиной и поводом, которые привели меня к нынешнему печальному состоянию, является та злосчастная поездка.

Непрофесионализм врачей, или простое невежество, сыграли со мной злую шутку, теперь мне это уже всё равно.

С первых же дней нового для себя состояния я ощутил на себе все прелести неласковой заботы, которую испытывают одинокие «лежаки» на 3-А этаже. У которых нет родственников, контролирующих их состояние, а многие из них даже пожаловаться не в состоянии, по причине слабоумия. Да и некому. За всё время моего пребывания в пансионате я помню только три обхода, как их здесь называют – административных. Профилактических же осмотров, при которых можно выявить скрытые болезни, что особенно важно при наблюдении больных, которые не могут внятно объяснить своё состояние, я здесь не видел ни разу.

На меня орали за любую, естественную в моём положении неаккуратность. «Забывали» открыть или закрыть форточку, вынести испражнения. Особенно доставляло мне страданий кормление. Я мог сам поднести ложку к лицу, но когда всовывал её в рот, глотка скручивалась, еда в неё не проходила и меня выворачивало.

Сидя есть я ещё мог сам, хотя  и очень медленно, но лёжа никак. Санитарки тыкали мне ложкой в лицо, обливали едой, иногда и неслучайно. Приносили холодную, давно застывшую кашу. А когда я  пытался жевать (зубов у меня почти не осталось), у них начиналась истерика.

Один раз, чтобы не захлебнуться, я остановил санитарку, коснувшись для этого её руки своей. Она выбежала в коридор и начала орать, что я «лапаюсь». С тех пор мне стали «шить» сексуальную тему для того, чтобы насобирав необходимое количество докладных, вывезти меня непокорного, за нарушение нравственных устоев, в другой пансионат. Не пью, не дерусь – придумали «половуху».

Особенно расцвела эта тема с приходом новой администрации,  которой санитарки,  предупреждая мои ожидаемые обвинения их, в совершаемых ими на протяжении многих лет беззаконий (главным образом в присвоении пенсионных пособий недееспособных подопечных), поспешили дать мне «объективную» характеристику. Добавили к сексуальным домогательствам ещё и половые извращения. Пишу об этом с отвращением только для того, чтобы показать, на что могут пойти нечестные люди, для того, чтобы избавиться от свидетеля своих преступлений.

Находясь в таком положении я был очень уязвим. Этим пользовались санитарки, используя любую возможность для того, чтобы навредить мне.

После сна я не мог сразу приподняться, чтобы лечь на высокую подушку и завтракал на маленькой. А на перестилке, которая начиналась сразу после завтрака, санитарки подкладывали мне под голову высокую, для того, чтобы не затекала голова.

Санитарки часто опаздывали, хотя моя комната была второй по коридору, иногда вообще «забывали» подойти, хорошо понимая какие страдания я испытываю лёжа,  с запрокинутой назад головой, которая к тому же соскальзывает с подставленного под неё стула (полностью на кровать я не помещался, поэтому под голову мне поставили стул, для человека с больной шеей – очень «удобное» положение). Один раз я пролежал в таком положении около часа, санитарки всех перестелили, но ко мне не зашли. Через открытую дверь я видел, как они проходят мимо. И позвал их. Они спокойно ответили мне, что заняты другой работой. Хотя, помочь мне можно было за одну минуту. Голова моя начала отекать, еду выворачивало обратно. Я хрипел и захлёбывался слюной. Про боль я уже не говорю.

Одна санитарка сжалилась и проявила ко мне милосердие, которое в этом заведении не культивируется и не поощряется, и помогла мне. Я хорошо понимал, – меня просто, безо всякого стеснения уничтожают.

Врачей на этаже нет, санитарки предоставлены сами себе. Без контроля Как захотят, так и объяснят любое происшествие. И никогда при этом не останутся виноватыми. Я вызвал главврача. Бригадир, используя свои незаурядные артистические способности, доложила ему, что девочки, по её установке, сразу отправляются к таким больным, как я, а в бытовке висит объявление, на котором, большими, красными буквами написано, что бы ко мне заходили в первую очередь и что произошла случайная накладка. Всё выглядело так правдоподобно, что я сам почти поверил этому и чуть не расплакался. «Накладка» закончилась для меня печально, – на следующий день, во время оправления, при натуживании, моя голова соскользнула со стула, и резко запрокинулась вниз. Шею и голову пронзила сильная боль. Свело дыхание. Нижняя часть тела онемела. Меня рефлекторно выбросило в правую сторону с кровати. Я скатился на пол и раскачиваясь нашёл положение в котором мне стало легко дышать и ослабла боль. Я чувствовал, какие-то изменения в гортани. Мне что-то мешало, особенно когда я двигал нижней челюстью. Санитарки подложили под меня матрац, подушку и укрыли простыню. Отлежавшись, я попытался подлезть на спине к кровати, что бы меня подняли на неё, но малейшее движение в левую сторону вызывало сильную боль, и сводило дыхание, меня отбрасывало назад. Когда я перемещался, что-то перемещалось в этот момент и у меня в гортани, я это хорошо чувствовал.

Санитарки подняли меня, чтобы перенести на кровать, но это вызвало такую резкую боль, что я не смог сдержать крика и попросил их оставить меня на полу, где я не испытывал боли.

Несколько дней я делал многочисленные попытки забраться на кровать. Один раз удалось аккуратно, без боли, положить меня на кровать, но я начал задыхаться, скатываться вправо. Подставленный рядом стул мешал мне. Упираясь в него, я испытывал ещё большую боль, мне необходимо было свободное, широкое место, где бы я мог лежать широко раскинув руки. Это немного облегчало мне страдания. Такое место было только на полу.

Вызвали на консультацию врача травматолога. Ознакомившись с моими старыми рентгеновскими снимками, он осмотрел меня и сказал, что ситуация сложная, похоже есть подвывих боковых суставов шейных позвонков. Выписал противовоспалительные препараты и полужёсткий воротник Шанса. Порекомендовал оставаться в таком положении и не перемещаться, пока состояние не стабилизируется. Не делать резких движений, подобрать удобную кровать и поставить в удобное для меня место. Уходя сказал, что будет «думать», как лечить меня дальше, и больше не пришёл.

Лекарство немного сняло боль, воротник наоборот, вызывал боль и затруднял дыхание. Невропатолог, в отличие от травматолога, разговаривала со мной с нескрываемым пренебрежением. Грубо, на грани хамства, я даже не запомнил о чём. Для меня начался ещё один, самый трудный, период моего пребывания в пансионате, с новыми унижениями и издевательствами. Особенно тяжело было выносить враждебное отношение ко мне врачей под руководством нового главврача, которая под впечатлением детально, очевидно в художественной форме описанных ей санитарками подробностей моего недостойного нормального мужчины поведения (не хватало только демонстрационных слайдов), прониклась ко мне патологической ненавистью. При этом, даже не осмотрев меня и не выслушав моих объяснений об истинных причинах оговоров в мой адрес. Порой эта ненависть принимала утончённо-чувственную  форму, вот пример.

Умывание немощных людей в этом заведении происходит следующим образом: санитарки утром, моя унитазы и убирая из под лежачих больных испражнения, не снимая перчаток, грубыми, тёмными, не всегда чистыми тряпками, смоченными  водой в общем тазике, проводят по лицу больного, не вытирая после этого полотенцем, а сухим концом этой же тряпки. После такого умывания моя постель становилась каждый раз мокрой и я нашёл мягкую, новую зубную щётку, намылив которую, можно легко, не забрызгивая постель, вымыть лицо, после чего обтереть его влажной губкой. Всё это аккуратно стоит в чистом стаканчике, занимает мало места, да и выглядит эстетично. Главврач назвала это «ненормальным отклонением», запретив санитаркам умывать меня подобным образом. И те продолжали возить по моему лицу огромными, тёмными, мокрыми тряпками, пропитанными запахом кала, въевшимся в них с  грязных перчаток, заливая при этом водой мою постель. Также она запретила кормить меня перетёртой пищей, лёжа, с запрокинутой назад головой, с разрушенными шейными позвонками, почти не имея зубов, есть другую я не мог, и отменила назначение своего предшественника, грубо, и цинично пошутив при этом перед санитарками в мой адрес.

Не хочу повторять то, что они сами мне рассказали. Ухаживать за мной было сложно, повернуть голову в сторону или наклонить на бок я не мог. Только немного приподнимал вверх.

Спасли меня в этой тяжёлой обстановке три санитарки, которые делали всё для того, что бы облегчить мои страдания и нянчились со мной, как с собственным ребёнком. Это две новые раздатчицы еды, которые несмотря на указание «давать еду, как всем», отбирали для меня мягкую пищу и размачивали её  бульоном. А одна из них специально для меня готовила дома котлеты из тщательно перетёртой говяжьей печени и курятины, переодически подкармливая меня ими. Делала она это без моей просьбы и денег с меня не брала. И палатная санитарка, настоящая сестра милосердия, которая нянчилась со мной, как с родным ребёнком, предугадывая каждую мою просьбу, на коленях ползала вокруг меня, обтирая, умывая и перестилая подо мной постель. Я, как мог, приподнимался, и изворачивался при этом сам, не позволяя ей надрываться. Только эти три молодые, красивые женщины имели со мной тесный контакт в работе и ни разу не обвинили меня в домогательствах. Тогда, как другие, по указке бригадира шли даже на откровенные провокации, для того, чтобы я как-то отреагировал на них.

Со стороны это выглядело смешно, на полу лежит скованный, истощённый болезнью, немолодой, человек, непривлекательной внешности, с трудом приподнимающий вялыми руками лежащее на нём одеяло, голова запрокинута назад, во всём теле тремор, над ним санитарка, (сорокалетняя вульгарная дура), задирает одежду и хвастаясь показывает на оголённом животе пришитую к нему блестящую брошку, называю её тем словом, которое для такого поведения только и уместно. И прошу выйти вон. Она театрально расплакавшись, со слезами на глазах, выбегает в коридор, и кричит, что я к ней пристаю. Тут же в комнату вбегают санитарки, орут на меня, топают ногами, размахивают руками и угрожают выжить меня с этажа. Лёжа на полу, в буквальном смысле – ниже плинтуса,  я испытывал от этого, какое-то особенное унижение. Мне было не смешно. Это выматывало нервы и я предложил им вызвать милицию, чтобы та составила протокол, о моих домогательствах или я сам подам заявление в райотдел с просьбой защитить меня от психологического террора и клеветы.

После этого я ни разу не слышал в свой адрес подобных обвинений. Как рукой сняло. Однако бригадир начала давить на меня с другой стороны, – запретила санитаркам приносить мне домашнюю еду, мотивируя это тем, что на её обработку уходит много времени. Хотя девочки готовили всё дома и аккуратно нарезали. Оставалось только выложить из банки. Особенно психовала она когда мне приносили мелко порезанную домашнюю зелень, сложенную в банки. И, в свойственной ей манере, матом, ругала санитарок за помощь мне. Некоторые из них, боясь её, переставали носить мне еду. Другие продолжали. И денег за высококачественные продукты с меня не брали, как бы я на том не настаивал. Это мне очень помогло тогда.

Не имея помощи со стороны, я выжил за счёт простых, милосердных крестьянок, не поддавшихся давлению администрации. Их тёплая, женская забота, спасла моё тело и вернула утраченные было  душевные силы.

Так, на полу, я пролежал три месяца, за это время сменилась администрация пансионата, начались холода, лечение в условиях пансионата не помогало. Я попросил отправить меня на обследование – МРТ. Предложил сам оплатить расходы. Врачи пообещали организовать поездку. Так прошёл ещё один месяц. Я обратился к лечащему врачу и поинтересовался, когда меня отправят в больницу? Он ответил, что нет бензина. Я согласился оплатить проезд, но и после этого меня никуда не повезли. Я понял, меня просто дурачат.

Когда ко мне пришла комиссия из администрации, в состав которой входил появившийся в пансионате юрист, мне объявили, что для меня заказали функциональную кровать, как реабилитационное средство.

Я попросил, согласно Закону Украины об инвалидах, ничего не предпринимать для меня без моего согласия. И объяснил, что мне нужна не просто функциональная кровать общего типа, используемая для парализованных больных, а специальная, ортопедическая, с повышенной жёсткостью, натуральным матрасом и размером соответствующим моей комплекции, без фиксирующих тело устройств, (при анкилозирующих проявлениях в позвоночнике фиксация тела вызывает мучительные боли). Для этого необходимо вызвать врача ортопеда, чтобы тот обмерил меня и записал затем в реабилитационный лист мои антропометрические данные и тип назначенной мне кровати, согласившись с чем, я так же должен был поставить свою подпись под назначением, но этого сделано не было.

Мне с раздражением сказали, что я многого хочу. Какая кровать на складе будет, такую и привезут. На самом деле, ничего сложного в этой кровати нет: длинная, широкая, невысокая (чтобы легко залазить с пола). На таких я лежал во многих больницах. Для того, чтобы не тратить денег, я предложил найти мне в пансионате длинную – обычную кровать, с прочным, деревянным щитом и положить на него два, необязательно новых, матраца. На такой кровати я спал более тридцати лет. Можно было привезти мою кровать из дома, транспортные расходы я согласен был оплатить. Но главврач сказала, что мне поставят кровать назначенную в реабилитационном листе, кем?, когда?, где моё согласие на это?, я ведь  дееспособный. Сам выбираю представителей государственной власти и удобную кровать для себя  способен самостоятельно  подобрать.

Прошло четыре месяца, как я пролежал на полу, без эффективной медицинской помощи, запугиваемый психиатром отправкой «на дурдом», зато, сытый, и чистый.

 

12434

Ошибка в тексте? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить о ней редакции.
Загрузка...

Сообщить об ошибке

Пожалуйста, используйте эту форму для коррекции ошибок.
Если вы хотите связаться с нами по другому вопросу — напишите нам.