Мы говорим то, о чём молчат другие Мы говорим то, что вы хотите слышать Мы говорим то, что вы должны знать

Здоровье


Елена Подолян: «Надо через это пройти»

06.08.2015 18:05:29

Многолетние исследования военных конфликтов и их последствий свидетельствуют, что и наша страна неизбежно столкнется с проблемой посттравматического синдрома у тех, кто принимал участие в боевых действиях.

Демобилизация бойцов АТО – один из вызовов новой реальности, в которой находится Украина. Эти люди не могут адаптироваться в мирной жизни и требуют квалифицированной помощи…

В чем главные трудности адаптации? Как помочь демобилизованным бойцам АТО вписаться в мирную жизнь? Сможет ли Украина справиться с этой проблемой?

Эти и другие вопросы мы задали Елене Подолян, координатору программы социально­психологической реабилитации для демобилизованных и комиссованных бойцов и их семей «Форпост», которую совместно разработали Днепропетровский филиал Психологической кризисной службы и правозащитная группа «СИЧ».

– Почему бойцам необходимо помогать с социально­психологической реабилитацией?

– Все дело – в особенностях жизни на передовой. Там человеку нужно приспособиться к опасности. У него меняется реагирование на внешние раздражители, все процессы протекают быстрее, на адреналине. И приоритеты там другие, чем в мирной жизни.

Человек устроен так, что к опасности он адаптируется быстрее, чем к безопасности. Для того, чтобы бойцу понять и принять, что он уже в безопасности, нужно гораздо больше времени. Это такой нормальный защитный механизм организма. Мы же часто путаем психологическую травму с особенностями психологии военного, который, возвращаясь, воспринимает окружающее по­своему. И это большая проблема.

На самом деле, далеко не каждый военный травмирован. Часто человеку просто нужно какое­то время, чтобы «акклиматизироваться». Конечно, полученный в АТО опыт никуда не денется и будет оказывать какое­то влияние. Все, что происходит в нашей жизни, налагает на нас отпечаток.

– Сколько же тогда бойцов АТО приобрели посттравматический синдром? Одни говорят, что их около 80%, другие же считают, что эта цифра сильно преувеличена.

– Да, кто­то из Министерства обороны Украины назвал цифру 80%. Думаю, она преувеличена, чтобы обратить внимание на проблему и запустить механизмы ее решения. Я вижу, что сейчас этот вопрос не остается без внимания, помощь выстраивается. И я думаю, что демобилизованные военные не останутся без сопровождения. Насколько оно будет хорошим – посмотрим. Относительно же объективных цифр: страны, которые принимали участие в военных действиях и сталкивались с проблемой посттравматического синдрома у демобилизованных бойцов, проводили исследования этого вопроса. Согласно полученным данным, около 30% тех, кто был на войне, подвержен этому синдрому. Более подвержены женщины, менее – мужчины. Еще имеет значение состояние физического здоровья и психики до того, как человек попал на передовую.

– Если низкая стрессоустойчивость, то такому человеку труднее будет адаптироваться в мирной жизни?

– Да.

– Это как­то учитывается, когда идет набор людей в АТО?

– Должно. Но надо учесть, что военкоматы в 1­2 волну мобилизации были не готовы к отбору новобранцев. На сегодняшний день отбор и подготовка бойцов поставлена намного лучше. ВСУ быстрыми темпами набирает психологов. Это не всегда люди с квалификацией психотерапевта, но они обучены оказывать первую помощь, диагностировать и передавать дальше по цепочке человека с проблемой.

Наша организация принимает активное участие в подготовке психологов. Была крупная программа Ольги Богомолец по тактической медицине для выпускников военных академий, медиков и просто офицеров, специалисты Психологической кризисной службы читали блок первой психологической помощи. Сейчас мы будем обучать психологов­резервистов, передавая опыт, который у нас есть.

– Психологическая кризисная служба – волонтерская организация?

– Профессиональная. Нас часто называют волонтерской организацией, но мы создавались как профессиональная организация. Мы просто изначально определили, что готовы какую­то часть времени работать без оплаты. В нашей профессии так часто случается, к тому же это нормальная позиция в ответ на события, которые сейчас происходят в Украине.

Мы организовались во время первых событий на Майдане. Необходимо было снимать напряжение толпы, решать конф­ликты, оказывать консультативную помощь митингующим. Так, собственно, Психологическая кризисная служба и состоялась как организация, но тогда мы назывались Психологической службой Майдана. Я присоединилась к коллегам в середине декабря 2013.

Потом мы собрали филиал в Днепропетровске, он разросся, и сейчас – один из самых крупных. У нас работает более 100 человек. А по Украине у Психологической кризисной службы 19 представительств. Мы стремимся помогать нашим согражданам. И мы, конечно, должны быть аполитичны в работе, хотя, безусловно, у каждого из нас есть своя история и свои переживания относительно происходящего в стране. Тут дело не в политике, а в нашей гражданской позиции. Есть ощущение, что мы нужны, значит, надо работать.

Справка

Телефон программы социально­психологической реабилитации «Форпост» (Психологическая кризисная служба): 096­-839-­76-­17.

– Программа «Форпост», что это такое?

– Это, собственно, и есть программа реабилитации. У Психологической кризисной службы много направлений работы, но далеко не каждое имеет особое название. Название программе реабилитации мы дали с тем расчетом, что, возможно, когда­нибудь мы отдадим её координацию, например, ветеранам. А нас будут привлекать как специалистов. Но для этого должно быть какое­то название, какая­то «вывес­ка».

– Вы создали эту программу совместносПравозащитнойгруппой «СИЧ».

– Да, это наши партнеры. Мы познакомились в работе и поняли, что делать реабилитацию нам, психологам, самим невозможно, объединили усилия, и, на сегодняшний день, очевидно, что это было хорошим решением. Юристы также планировали реабилитационную программу, и здесь наши планы совпали. Мы работаем с людьми, которые подвергались пыткам, были в плену, с осужденными военнослужащими (а это ретравматизация) или с теми, в отношении которых было возбуждено уголовное дело. В подобных вопросах необходима коллегиальность и надежная команда людей, задействованных в помощи пострадавшим.

У нас также прекрасное взаимодействие с медиками и постоянная поддержка. Дело движется. Может быть, не так быстро, как нам хотелось бы, но реабилитация – это очень сложно. Существует ряд вопросов, которые до сих пор приходится решать волонтерам в ручном режиме, и мы отдаем себе отчет, что нужно передавать успешный опыт государственным структурам. В этом состоит одна из важных задач негосударственных организаций: стимулировать государство проводить реформы там, где они необходимы.

Мы стремимся способствовать созданию сообщества военнослужащих, включать их самих в процесс помощи собратьям. Равно как и свою работу мы осуществляем в кругу профессиональных сообществ, союзов, к которым принадлежим.

– Бойцы АТО не стесняются обращаться к психологу? Все­таки, у нас есть такой стереотип, что настоящий мужчина сам должен решать свои проблемы. И к психологу ходить у нас тоже не принято.

– По­разному. Есть люди, которых мы сопровождаем и которые уже нас знают. А если есть хороший опыт общения, то, как мы это называем, «сформировано окно толерантности» к помощи вообще.

И потом, это одна из характеристик зрелости – уметь обратиться за помощью, когда это нужно. Есть ведь и такие люди, которым помощь не нужна. И важно ни в коем случае не создать у человека ощущение, что он с чем­то не справляется. Легче всего лишить человека уверенности в своих силах. Но наша цель обратная: мы помогаем.

– Читала, что посттравматический синдром не всегда проявляется сразу. Т.е. может сначала казаться, что все нормально, а со временем человек начинает ощущать, что с ним что­то не то?

– Да, и в этом большая сложность. Посттравматическое стрессовое расстройство проявляется при соприкосновении с социумом. Возвращается человек с войны, а родные ему заявляют: «Что­то ты стал не таким, смотришь в одну точку и ничего нам не рассказываешь». Именно это несоответствие того опыта, что несет в себе человек, и ожиданий близких создает большую проблему. Конечно интрузии, т.е. повторные переживания событий, сопровождающиеся образами, мыслями, ощущениями, в виде каких­то навязчивых проговариваний, повторений, как бы включений в психику – один из симптомов посттравматического синдрома.

Зачастую человек с боевым опытом не делится своими болезненными переживаниями с родными. Но мы сейчас говорим о видимой части, которую мы наблюдаем в общении с людьми. Речь идет об опыте. Хороший это опыт или плохой, трагичный – он что­то с нами сделал, и важно, чтобы мы могли это прожить. Пережить и прожить – это разные вещи. Травма обычно переживается. Психологическая травма приводит к фрагментации эмоций, того, что не может быть прожито в данный момент, и также характеризуется ощущением утраты контроля над собственной жизнью.

С нами случается нечто, что ни осознать, ни понять, ни прочувствовать невозможно, и эти переживания дробятся на кусочки, оставаясь в виде разрозненных комплексов. Но впоследствии эти сложные эмоции все­таки должны быть прожиты.

– При проведении психологической реабилитации нужно привлекать семьи бойцов?

– Обязательно. Потому что для семьи травматично, что близкий человек изменился. Стал не таким, каким они его знали раньше. Родственникам тоже тяжело. Они хотят, чтобы человек этот свой новый тяжелый опыт как бы аннулировал. Им нужно тоже проживать разные вещи, встречаться с этим новым старым родным человеком и понимать, что он теперь немного другой. Поэтому мы в процесс реабилитации обязательно вовлекаем родственников.

Если у демобилизованного нет поддержки близких, друзей, единомышленников, или с ними плохие отношения, наши усилия могут не увенчаться успехом. У нас почему­то иногда думают, что психолог способен решить любую проблему. На самом деле это далеко от истины и решать проблемы нужно в комплексе.

– Вы перенимаете опыт стран, которые проходили через военные конф­ликты и сталкивались с подобными проблемами?

– Обязательно. С марта прошлого года мы приглашаем лекторов, и они с удовольствием к нам приезжают. Первыми приехали грузинские коллеги, которые являются ведущими специалистами Европейской ассоциации изучения травматического стресса. Мы тоже вошли в эту организацию и очень гордимся членством в ней. У нас были чешские и словацкие коллеги, израильтяне. Мы много учимся. Сейчас все, кто хочет повышать квалификацию, может это делать бесплатно, совсем немножко волонтеря. Я считаю, что это хорошо.

– Вы сказали, что сейчас ситуация заметно улучшилась, по сравнению с началом АТО. Что надо сделать, чтобы проблема адаптации бойцов в мирной жизни через год­два не стала глобальной для Украины?

– Очень важно, чтобы менялась государственная политика. Я считаю, что волонтерство – это замечательно, и общественные организации должны быть, но все­таки о военных должно заботиться государство. Люди у нас хорошие, и мы все уже знаем, чего хотим. Волонтерское движение ярко иллюстрирует желание людей что­то менять к лучшему и помогать другим. Но инерция государственной бюрократической машины и старые схемы у нас еще очень сильны.

Когда мы переживем травму Советского союза и выйдем к европейским стандартам, у нас появится возможность влиять на нашу общественную жизнь конструктивно. Но, я думаю, мы проживем еще много болезненных моментов, когда будем выяснять, как должно работать государство, какие должны быть чиновники. Это очень болезненные вещи, но нам надо через это пройти.

Наталья Сеген

2441

Всё по теме: АТО
Ошибка в тексте? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить о ней редакции.

Сообщить об ошибке

Пожалуйста, используйте эту форму для коррекции ошибок.
Если вы хотите связаться с нами по другому вопросу — напишите нам.