Мы говорим то, о чём молчат другие Мы говорим то, что вы хотите слышать Мы говорим то, что вы должны знать

Ничего лишнего


Записки подопечного: Анатомия одного клинического извращения

13.08.2015 13:30:03

Многие из нас даже не подозревают, что может происходить в месте, где живут инвалиды и престарелые. Ведь, любые комиссии, даже если они приезжают неожиданно, не могут проверить все, в том числе, и реальное отношение персонала к подопечным. Замкнутый круг.

Прикованный к кровати подопечный Днепропетровского гериатрического пансионата Олег Головко в своих «Записках подопечного» вспоминает и описывает моменты, с которыми он сталкивался в этом заведении.

Рассказу можно верить, а можно не верить, но таких как он, смелых и принципиальных, единицы. Подопечные интернатов и пансионатов, обычно, довольствуются тем, что есть, не желая улучшать условия своей жизни. А ведь для этого не нужно просить дополнительного финансирования, а хотя бы требовать то, что положено.

Кстати, Головко говорит, что недавно его посещали представители миссии ОБСЕ. Думаем, что о нем узнали благодаря публикации «записок» в блогах на сайте «Лиц».

А пока я продолжаю публиковать эти записки в надежде на то, что они будут влиять на улучшение жизни подопечных в пансионатах и интернатах области, а то и всей страны.

В предыдущей части материала Олега Головко шла речь о его воспоминаниях во время заселения в Днепропетровский гериатрический пансионат. До этого был опубликован рассказ о его болезни.

Текст, как обычно, я немного отредактировал, но в нем все еще могут попадаться сложные, непонятные выражения. Я пытаюсь максимально сохранить ход мысли автора.

*************************************************************************

Александр Солженицын, как-то сказал: «Если хочешь морально выжить в тюрьме и не потерять человеческого достоинства, – забудь о теле».

25 ноября 2011 года, в пятницу, в 15:00 я не только забыл о теле, но и мысленно распрощался с ним. Однако избежать морального унижения и потери человеческого достоинства это мне не помогло. Именно в это время, нагло, без стука распахнулась дверь и в мою комнату с шумом ввалились психохронники, таща за собой железную кровать.

От сильного шума и бьющего прямо мне в глаза потока резкого света, который они включили, я проснулся. У меня разболелась голова и началась тошнота, от неожиданности я испугался.

Затем вошли главврач, терапевт, старшая санитарка и ещё одна санитарка. В коридоре стояла врач-психиатр и медсестра со шприцом, который был наполнен каким-то лекарственным препаратом.

Не поздоровавшись и не поинтересовавшись моим самочувствием, тюремно-полицейским тоном главврач объявила мне, что сейчас меня переложат с пола на приобретенную для меня кровать.

Кровать была новая, узкая, длинная, но не настолько, чтобы я мог лежать на ней свободно, не упираясь ногами и головой в торцевые спинки. Я сразу обратил на это внимание. К тому же она была очень высокая – намного выше каталки для купания, слазить c которой, а, особенно, слазить с неё обратно на кровать,  я не смог бы без посторонней помощи.

Кроме этого на кровати был синтетический – поролоновый матрац, обтянутый специальной плёнкой для оправляющихся под себя больных. И фиксаторы, которые даже в опущенном виде мешали бы мне удобно лежать, не испытывая боли (один раз, в больнице, мне попалась такая кровать; я не выдерживал находиться на ней и полдня).

Эти, не устраивающие меня особенности кровати, я привёл в качестве аргумента, отказываясь перекладываться на неудобную для себя кровать, и попросил помочь мне привезти мою кровать из дома.

Но, главврач категорически отказала мне в этом и приказала психохронникам переложить меня на кровать. Я запретил им к себе прикасаться и сжал, как мог, кистями матрац. Даже небольшое напряжение вызвало сильную боль во всём теле, особенно в голове. Плечевые суставы сомкнулись с шеей. Чтобы избежать лишней травматизации я прекратил сопротивление и согласился подчиниться насилию, но потребовал, чтобы переноской занялись санитарки, в чьи профессиональные обязанности входит такая работа. И ещё раз запретил психохронникам касаться моего тела. Но они начали меня поднимать, мои кисти были ещё сжатыми, (после напряжения я ещё долго не могу расслабиться).

От сильного рывка мою шею и голову пронзила нестерпимая боль, я начал кричать.

Те из психохронников, кто были посильнее, высоко подняли моё туловище, а слабые всё время опускали таз и ноги вниз, подхватывая их налету. От таких перепадов и рывков меня мотало по сторонам. От боли я уже не кричал, а орал диким криком.

Один из психохронников не выдержал этого и бросил меня. Одна моя нога ударилась о пол, я сходил с ума от боли. Пока меня несли – это метра четыре до кровати – санитарки пытались надеть на меня в воздухе футболку. Сам я одевал её медленно, аккуратно, выворачивая плечо, и голову в удобное положение, стараясь избежать боли, это всегда бесило их, и они отыгрались на мне.

Обе под сто килограммов веса, физически сильные. Одна много лет месила вручную бетон на ЖБК, другая – бригадир, работала массажистом. Начали выворачивать мне голову и руки, особенно зверствовала бригадир М., грубыми тычками в голову пытавшаяся наклонить её в сторону. Травмированные шейные позвонки не позволяли ей это сделать, от чего она ещё больше злилась и сильнее ломала мне шею. Надеть футболку они так и не смогли. От боли я уже не орал, а ревел, как зверь. Повторяю, всё это происходило на ходу, когда моё тело болталось в воздухе, на глазах у представителей самой гуманной профессии на земле. 

Как я и ожидал, кровать оказалась мала для меня. Голова и ноги упёрлись в торцевые перегородки и я лёг по диагонали. Тогда санитарки вырвали из-под моей головы маленькую, невысокую подушку, на которой я спал двадцать лет (последние одиннадцать месяцев не поднимаясь с неё), в которую за это время я буквально врос головой. И подсунули под меня высокую, рыхлую, с твёрдыми комками, грубо пихая меня при этом. Резкий отлив крови от головы вызвал у меня помутнение сознания. Чем выше меня поднимали, тем сильнее моя голова запрокидывалась назад, тело выгибалось, ища удобного положения, припечатываясь вниз, к матрацу кровати. Но санитарки подтягивали меня снова вверх. Я извивался, как змея, издавая звуки напоминающие сиплый хрип.

Пытаясь найти положение, находясь в котором я смог бы хоть немного избавиться от боли, я разложил широко руки и ноги, свесив их с кровати. Тогда в комнату ворвалась врач-психиатр и начала выворачивать мои ноги, запихивая их в центр кровати. А врач-терапевт стал  выкручивать мои руки, пытаясь сложить их у меня на груди. А когда они сами, помимо моей воли, напрягаясь разворачивались в стороны (обычные для меня напряжение и скованность в конечностях, в стрессовых ситуации усиливаются, от чего я долго не могу расслабиться), он сводил их и со злостью прижимал к груди, силой фиксируя в одном положении. Затем они подняли боковые стойки и зачем-то зафиксировали их, закрыв на замок.

Чтобы облегчить боль, вызванную применением ко мне грубой физической силы и ограничением движений, я просунул руки между решёток поднятых стоек. Тогда врач-терапевт начал заталкивать их обратно (человек мягкий, добрый, уподобившись нравам местного персонала, стал грубым, циничным, не вынес душевного потрясения и вскоре после этого умер). Мои требования вернуть мою маленькую подушку и опустить фиксаторы вызвали жёсткий, наглый ответ психиатра, которая пообещала, что если я буду высовывать руки и ложиться по диагонали кровати, то она отправит меня «на дурдом» (хотя перед этим, отказ направить меня на обследование в стационар, врачи мотивировали моей не транспортабельностью).

Я попросил хотя бы отвинтить болты на задней спинке кровати и вынуть её, что бы я мог свесить ноги и принять удобное положение, но мне ответили, что кровать дорогая, стоит 25 тысяч гривен. После этого команда истязателей ушла.

Ещё никогда в жизни я не находился в таком унизительном положении, никогда ещё моё тело не подвергалось такому жёсткому и длительному режиму перегрузок, особенно в болевых ощущениях. Я боялся, что от боли тронусь рассудком.

Через час, надеясь, что после нервного возбуждения, вызванного общением со мной, главврач успокоится (моя личность всегда провоцирует у неё негативные эмоции, она не переносит меня на клеточном уровне и никогда не скрывает этого), проявит гуманизм, свойственный её профессии и станет руководствоваться основной заповедью врача – «НЕ НАВРЕДИ» – я передал ей через медсестру, что меня мучают невыносимые боли. Особенно, в области шеи и голове. А также напомнил, что на кардиограмме, снятой с моего сердца, зафиксированы изменения, которые нужно принимать во внимание, подвергая меня длительным эмоциональным и физическим истязаниям. Потребовал опустить боковые фиксаторы на кровати и вынуть заднюю спинку.

Врач ко мне не поднялась, передав через медсестру, что считает положение, в котором я нахожусь, удобным для меня. И предложила сделать инъекцию деклофенака. Я отказался, объяснив это тем, что для того, чтобы снять боль, мне нужно, всего лишь, принять удобное положение и положить под голову привычную подушку. Я опять попросил об этом и мне опять отказали.

Особенно доставлял мне неудобства матрац. Он прогибался подо мной, его синтетическая основа и полиэтиленовый чехол вызывали испарения в теле. Воспалённая от долгого лежания кожа на моей спине зудела, почесаться я не мог. Моё тело горело от нестерпимого зуда наловившегося на боли во всём теле, особенно в голове и усиленные психоэмоциональным напряжением. У меня сильно участился пульс и поднялось давление. Глаза вылазили от боли, а виски буквально разрывало от учащённой пульсации. Мне стало страшно.

Помочь мне было некому. Отец, живший дома один, под опекой «Красного креста», мог бы отозваться, обратиться в прокуратуру. Но я побоялся его тревожить. Находясь в одиночестве, он не вынес бы такого известия, а с другими родственниками я не общаюсь.

Я решил позвонить в редакцию газеты, которая подготовила к публикации подборку из моих стихов. Мой телефон лежал на тумбочке у противоположной стены комнаты. Я попросил санитарку подать мне его. Она ответила, что им запретили это делать, – а кто – не сказала.

Через некоторое время в комнату, случайно, по ошибке, зашла молодая женщина, психохронник. Я предложил ей взять себе все конфеты, яблоки и мандарины которые лежали на тумбочке, а за это дать мне телефон. Конфеты она не взяла, но телефон положила мне на грудь. Видя, что зафиксированный боковыми стойками, я не могу вывернуть руку в сторону, уходя она пробубнила, – «придурки» (только ей одной известно, в чей адрес).

Я сразу позвонил редактору газеты (для инвалидов) и объяснил абсурдность моего положения и ту опасность, которую оно представляет для моего здоровья. Через час в моей комнате уже находилась съёмочная группа одного из городских телеканалов. Сотрудники пансионата внятно объяснить почему меня закрыли в неудобную кровать не могли, ссылаясь на распоряжение главврача, которая подняться к журналистам не соизволила. Зато привели мою соседку по коридору.

Пожилая женщина, хорошо помнящая ещё те времена, когда слово «вредитель» означало приговор, под угрозой перевода в общую комнату, сказала, что я очень «вредный». До этого и после она каждый день молилась за моё здоровье и стала мне близким человеком (жестоко избитая пьяным психохронником в одном из интернатов области, недавно переведенная в наш пансионат, она нашла в моём лице поддержку и понимание, а я у неё).

Я на неё не обиделся, в общей комнате нормальному человеку долго жить тяжело. Телевидение уехало, а я так и остался, беспомощный и униженный, лежать в запертой кровати. Говорят на следующий день, в городских новостях был сюжет на эту тему, но никакой реакции правоохранительных органов не последовало. Такое количество нарушенных статей Конституции, Уголовного кодекса! Объяснение одно, – живу в стране бесправия и самодурства чиновников. В данном случае в очень «белых» халатах.

Я понял, выходные придется провести в этой клетке. Моё лицо и губы онемели. Чтобы не упираться головой в спинку кровати, я опускался вниз и высовывал левую ногу в сторону через решётку. Затем правую. И так поочерёдно менял положение, избегая отекания различных частей тела. Чтобы оправиться в таком положении надо было принимать немыслимые позы.

Поздно вечером я вызвал «Скорую помощь». Врач согласился с абсурдностью ситуации, предложил поменять кровать на удобную и поставить её в удобное место. И ушёл. Потом вернулся, внимательно осмотрел моё тело, сказал, что запишет, как рекомендацию, удобную кровать и опять ушёл. Больше не возвращался.

Наутро медсестра сказала мне, что в журнале он сделал запись о том, что никаких жалоб я не предъявлял. После этого ко мне пришёл наряд милиции. Кто его вызвал?  Не знаю. Я в устной форме сделал заявление, в котором указал на грубейшее нарушение 28-й статьи второго раздела Конституции Украины и незаконность моего пребывания в таком положении. Потребовал  прекратить издевательства, освободить меня и составить протокол. Старший наряда на это ответил, что врачам виднее и отказался составлять протокол.

Когда милиция ушла, медсестра привела в комнату подвыпившего дежурного местной охраны, атлетического сложения, без дубинки, но в камуфляже. Они потребовали отдать им мой телефон. Я отказался. Охранник, дыша на меня перегаром, сказал, что отберёт его у меня силой и потянулся выкручивать мне руки. Я ответил, что добровольно телефон не отдам и напомнил медсестре о своём заболевании и что выкручивая мне руки он окончательно вывернет и шею. Охранник сказал, что именно так и будет. Я опять подчинился насилию и отдал телефон. Охранник положил его на шкаф. Они выключили свет и ушли.

Я не испытывал ни злости, ни ненависти, к тем, кто с таким «правильным» равнодушием, слегка прикрытым должностной пренебрежительной строгостью, старательно творил беззакония, грубо и тупо впихивая их в рамки закона, истязая моё тело. О душе позаботился Бог и каким-то чудодейственным образом отключил у меня болевые ощущения, тем самым избавив мою психику от запредельного перенапряжения. Какие-то чужие, далёкие, ненужные мне люди, почему-то суетятся вокруг меня и вмешиваются в моё существование. Зачем я здесь? Для чего они рядом со мной? Мне даже стало жалко их.

Вслед за исчезновением боли пришло прояснение сознания. Мне стало легко и свободно, мозг работал чётко. Память воспроизводила всё заученное наизусть в самые разные временные периоды моей жизни произведения. Начиная с раннего детства и до зрелого возраста я читал то вслух, то «про себя» стихи – русские, украинские, любимых поэтов, свои. Повторял английские слова и выражения, без одной заминки и ошибки. И был счастлив, что не тронулся рассудком.

Неожиданно для самого себя я стал молиться. Человек нерелигиозный (иногда, в сложных житейских обстоятельствах, я что-то бурчу  «про себя», сбиваясь и пытаясь сосредоточиться), я вдруг стал выговаривать правильные слова, которые сами по себе складывались в красивые словосочетания. Они, в свою очередь, образовывали стройные предложения, ясные, лёгкие, но наполненные глубоким внутренним содержанием, выстраиваясь в развёрнутую, направленную к Богу молитву.

Им же, когда-то занесённым в мою душу, второй раз в ней рождённым, посредством принятия ей, душой, чужих страданий,  содержащихся в семенах этой молитвы, которые поглотили собой мои собственные страдания, легко переплелись с ними. Молитва после внутреннего, личного, душевного превращения, каким-то неведомым мне ранее, сердечным порывом и свободным движением губ, превратилась в невидимую, но реально существующую взаимную вязь между создателем и человеком.

Никогда до этого я так не выражался,  да и после могу вспомнить только отдельные  фрагменты той молитвы. Я молился о спасении душ моих истязателей, за их близких, родных, детей. Молил у Бога покоя им, здоровья, защиты от всяких напастей, просил его вразумить поддавшихся бесовской страсти и не посылать на них гнев свой.

Вспомнил свои грехи, покаялся и, ощущая лёгкость во всём теле и покой в душе, пребывая в благодати Божей, под утро заснул.

Разбудил меня дежурный наряд милиции, который вызвал мой знакомый Б. Дроздов, проживающий в пансионате, и защищающий меня от произвола его сотрудников. Я потребовал освободить меня и составить протокол по факту нечеловеческого обращения со мной медперсонала, а так же по факту незаконного изъятия у меня мобильного телефона.

Офицер составил протокол только по факту изъятия телефона и заранее сказал, что будет «отказной материал». Но даже такого ответа не последовало. А телефон мне всё же отдали.

Мучения мои продолжались. Возвратилась боль. Кожа прела от синтетики матраца и горела от зуда. Оправиться в таком положении было невозможно. До понедельника было ещё почти двое суток. Я не представлял, как я смогу вынести всё это. И, главное, зачем всё это происходит? На молитве, как я не пытался сосредоточиться, больше не удавалось и, призвав на помощь все силы своего терпения, я погрузился в страдания, уповая только на Бога.

Утром 28-го ноября, в понедельник, или на следующий день (точно уже не помню, от боли у меня началось помутнение сознания, я стал плохо ориентироваться во времени), из полудрёмного забытья к действительности меня возвратили грубые, резкие тычки в кровать. Я открыл глаза. Передо мной стоял терапевт,  расшатывающий в разные стороны кровать, держа её двумя руками за боковые стойки. От тряски меня начало тошнить, въевшаяся за трое суток в меня боль погасила новую, вызванную грубыми тычками.

Возмутившись таким наглым обращением, я первый раз в жизни оскорбил врача, предложив ему надеть чёрный халат.

Не поздоровавшись и не поинтересовавшись моим самочувствием, он сообщил мне, что администрацией пансионата было проведено служебное расследование (!!!), предметом рассмотрения которого являлось появление у меня телефона. После тщательного опроса сотрудников пришли к однозначному выводу, – телефон я взял сам, поднявшись для этого с кровати и самостоятельно прошедший несколько шагов до тумбочки.

Далее он объявил, что было проведено собрание (какое?), на котором, на основании результатов расследования, я признан совершенно здоровым (!!!) и должен обслуживать себя сам. Куда меня отправить, будет решено в ближайшее время. Кровать, однако, открыть запретил и подушку не вернул. Санитарки всё равно убирали за мной, а вечером и накормили.

У меня был народный номер МТС, уполномоченного представителя президента Украины по правам человека в Верховном Совете, Н.И. Карпачёвой. Звонок с моего оператора позволял всего чуть больше трёх минут разговора. Этого времени мне хватило, чтобы объяснить её помощнику ситуацию, в которой я оказался.

Утром следующего дня представители уполномоченного президента по правам человека в Днепропетровской области были в моей комнате. Быстро разобравшись в ситуации они потребовали от директора исполнения законов, нарушенных по отношению ко мне и направить меня в больницу. После их ухода директор сам открыл кровать, а санитарки вернули мне отобранную подушку, четверо суток унижений и издевательств остались в моём прошлом.

1769

Ошибка в тексте? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить о ней редакции.
Загрузка...

Сообщить об ошибке

Пожалуйста, используйте эту форму для коррекции ошибок.
Если вы хотите связаться с нами по другому вопросу — напишите нам.